4. Необъяснимости

 

 

 

Осип представить не мог,  для какой такой надобности нужно построить столь огромное здание. Сомкнув начало с концом, Дом Горыныч заключил в своем кольце необозримый двор, заставленный мачтами, мастерскими, гаражами и складами, опутанный трубами и кабелями. Живая земля в том дворе давным-давно затянулась коростой асфальта, в закоулках ещё и металлоломной паршой, одна только клумба посреди кое-как дышала.

Каждая сторона многоугольного этого здания тянулась в целый квартал. Скудная городская природа окружала его, и вдоль одной стороны мерцала в гранитных берегах река, сама как бы окаменелая. Вдоль остальных сторон простирались за широченными улицами столь же гигантские то ли фабрики, то ли дома.

Часами Осип разглядывал откуда-нибудь из лепного карниза проспект внизу, с нескончаемо бегущими в обе стороны цветными жучками автомобилей. Ещё полюбил он найденный меж улицами тихий бульвар, по которому юные мамы, покуривая, катали колясочки, а московские мужики водили взад-вперёд разнообразных псов. То мелких, с кошку, то непрокормных, наоборот, волкодавов. Для чего такие в городе?

Наскучив бульваром, Осип проникал в парадную часть здания, к которой примыкала вокзальная площадь, и с тоской наблюдал поезда, отползающие от трех вокзалов в разные стороны света. Эта часть была для него ещё исчислима в этажах – двенадцать над землёй, четыре вглубь. Остальные вовсе терялись в низкооблачном небе столицы, куда он не поднимался. Их стеклянные стены были так гладки, что голуби и галки отлетали прочь, не находя, на что бы сесть.

Чудовищная необъятность здания портила Осипу настроение. Устав в скитаниях, он возвращался в одно и то же место, на второй этаж привокзальной стороны, и плавал там на сквозняке в вентиляционной шахте, прислушиваясь к живым голосам. После случая с Невинномытым не хотелось показываться на глаза здешним обитателям. Он странствовал по зданию ночами, днём отсиживаясь в стенах там, где заставал его день. Ночами же видел много дивного, но происхождения  чудес не понимал, несмотря на свою техническую специальность.

***

В одном подвальном помещении вроде не было ничего особенного – столы захламлённые, ящики со стрелками в окошках, всюду провода, стёклышки мерцают. Но щёлкнет чем-то бородатый парень в белом, как у зоотехника, халате, покрутит чего-то, и вдруг из этого хлама вырываются огненно-кровавые лучи, прочерчивают в воздухе пронзительный узор и скрещиваются посреди помещения. И в этом месте возникает, к примеру, бокастый, весь в медалях самовар. Пыхтит парком, потеет каплями кипятку, плюётся уголёчками из поддувала, которого на самом деле нет. Осип чувствовал родственность с этим предметом, на самом деле отсутствующим, и жалел его, как родного.

А была ещё комната, в которой железный человек, составленный из ящиков, электромоторов и шлангов, неустанно собирал другого такого же человека, однако никогда его не доделывал до полного оживления – за этим присматривал специальный мужчина в очках. Выходя покурить, мужчина нажимал выключатель, и тогда железный человек замирал, держа на весу кубическую башку собрата. Осип долго ждал, не забудет ли мужчина вовремя выключить кнопку. Тогда железный человек довёл бы до конца работу, и стало бы их двое, и стало бы им веселее. Как бы не пришлось тогда их создателю крутенько…

А однажды он проник в невиданно просторный зал, в котором до самого решетчатого потолка возвышалась огромная башня. Движимый любопытством, Осип полез и в эту башню, с трудом пронизывая качественный металл. Продравшись же, оторопел. Перед ним простиралась бархатная пустота, пределов не имеющая. Колючим блеском в этой пустоте лучились настоящие звезды и горело солнце, жестоко грея всякое вещество; в тени же вещество переставало жить, обращаясь в хрупкий сгусток материи. Время от времени мимо Осипа пролетали здоровенные булыганы, а ещё плавала в пустоте, медленно вращаясь, сверкающая бочка со штырями, с синими панелями, торчащими в разные стороны. Не сразу, но признал он в ней спутник. В него-то, дорогую вещь, и норовили зачем-то булыганы попасть; но всякий раз навстречу им выпячивался из бочки как бы жидкий шарик, и камни тут же разлетались в радужную пыль.

Ничто тут Осипу не угрожало, конечно, но было здесь столь пусто, столь враждебно человеку, что не выдержал, поспешил на волю. Второпях угодил ногой в трубу с чем-то обжигающе-морозным, дёрнулся, влип в сумятицу проводов, щекочущих электричеством, запаниковал, вырываясь оттуда, и угодил в вертящееся колёсище величиною в дом, и закружился с ним сам, увязая в металле…

***

В тот раз он успокоился, лишь укрывшись в толстой, неподвижной, уютной стене из кирпича, по-деревенски пахнущего печкой.

Не мог Осип наблюдать это всё, не понимая, что видит. Душа возражала. Нужен был кто-то, кто cможет объяснить хоть некоторые из чудес и несуразиц. Он ведь к механике понятливый, ему только раз объяснить. Но кто это сделает? Столько народу кругом, не могут быть они сплошь Невинномытыми. И однажды не вытерпел Осип, запахнул плотнее плащ и среди бела дня проник в междуэтажное перекрытие.

Выглядывая по пути в вентиляционные решёточки, он наблюдал, что делается в комнатах.

В одной совсем ничего не делалось, было пусто. Зато в соседней аж двенадцать человек – не поленился Осип сосчитать – писали наперегонки, пригнув от усердия головы, а тринадцатый протирал тряпицей очки, не переставая наблюдать за остальными. Ещё дальше парни в белых халатах трудолюбиво полосовали карандашиками просторные доски, и Осип долго любовался волшебством сотворения чертежей, с которых имеет своё начало всякая техника. Но выявиться здесь не осмелился – люди заняты делом. Дальше поплыл. В четвертой комнате чуть задержался, там несколько мужеподобных девушек в штанах постанывали от наслаждения, вместе разглядывая толстый и яркий журнал. В пятой спал, уронив на столешницу голову, лохматый молодой человек. Либо тоже девушка, пёс их, нынешних молодых, разберёт.

Ага, сказал себе Осип, глянув в следующий кабинет. Вот серьёзные люди. Один сидит за главным столом, двое за приставным. О чем говорят, не слыхать. Осип переместился к другой решёточке, слышно стало лучше, зато не видать. Высовываться же из потолка некультурно. Поелозив по перекрытию, Осип спустился в стену, а оттуда перебрался в шкаф с застеклёнными дверцами, полный бумаг. Здесь и видно хорошо, и слышно, только в носу свербит от бумажной пыли.

Главный из троих, хмурый и в притемнённых очках, говорил без выражения:

– Взял блокнот, Пал Егорыч? Пиши на завтра – на овощную базу четверых…

– Пишу. Крохалёв наш из Японии штучку привёз – закачаешься…

– Дружинниками – трое, – продолжал главный.

– Специальный вычислитель, считает биоритмы человека. Вводишь, значит…  Зафиксировал, Анатолий Петрович.

– На занятия санпросвета – двое.

– Записано. Вводишь, говорю, свой день рождения и пол, и тут же тебе пожалуйста – сегодня у вас, Анатолий Петрович, творческий максимум, а биологически напротив, упадок сил.

– С чего ты взял? – хмуро насторожился главный.

– К примеру. Может быть, лично у вас сегодня все максимумы совпадают, и вы сегодня, Анатолий Петрович, способны сделать крупное открытие. Это надо посчитать. Надо вызвать Крохалёва с японской машинкой, она считает мгновенно.

– Нужно будет, вызовем, – сказал главный. – Санпросвет записал?

Павел Егорович что-то прошипел сквозь зубы.

– Не свисти в кабинете. Пиши. Курсы повышения квалификации – один человек.

– Анатолий Петрович, – тонко сказал третий, полный и розовый, – у меня по графику сейчас эксперимент, а я тут не очень нужен…

– Начнётся без вас, – сказал главный. – А вы приготовьтесь записывать. Ишь, дипломаты. Как будто у меня другого дела нет.

Тем временем у Осипа в носу щипало всё невыносимее. Он тёр переносицу, давил на верхнюю губу – не помогало.

– Дальше пиши, Пал Егорович, – сказал сурово главный, и в этот момент в шкафу пронзительно пискнуло: – Псссик!

Трое вздрогнули и уставились на шкаф. За стеклом плавала смущённая рожа в кепке.

– Что вы там делаете, товарищ? – главный надел очки. – Вылезайте!

– Извиняюсь, если помешал… Я тут это вот… мимо находился… – и Осип, вконец смешавшись, действительно шагнул в кабинет из абсолютно запертого шкафа.

Полный пожелтел и ткнулся в стол мягким лбом. Главный стал ещё более мрачным, снял часы и принялся отсчитывать пульс, не обращая более внимания на шкаф. Павел же Егорович сидел с отпавшей челюстью и взглядом гипнотизировал Осипа, который зачем-то снял кепку и мял её в руках, не зная, чем им всем помочь. Как вдруг этот Павел Егорович вскочил, схватил со стола чугунную пепельницу в виде сапога и, хекнув, метнул её в видение. Стекло за Осипом взвизгнуло и посыпалось на пол, а Павел Егорович хватал последовательно пресс-папье, гранитные чернильницы, дырокол, карманный калькулятор своего начальника, и эти снаряды летели в шкаф. Осип глупо загораживался руками и пятился, пока вовсе не скрылся за переплётами. Последним в него полетел стул конторский, полумягкий.

Досчитав пульс за целую минуту, главный поднял голову и сказал;

– Прекратите дебош, Пал Егорыч. Что с вами?

Павел Егорович застыл со следующим стулом, вознесённым над головой. Лицо его было перекошено.

– Поставьте мебель, – приказал главный. – Вы что разбушевались?

Павел Егорович опустил стул, не сводя взора с разгромленного шкафа.

– Припадков за вами не знал, – сказал главный. – Давно страдаете?

– Там… – протянул дрожащую руку Павел Егорович.

– Что – там? Ничего там нет. Сами не видите? Разболтался народ, неврастеник на неврастенике… Зарубите на носу, в моём кабинете никаких “там” быть не может. Растолкайте коллегу. Составим акт и опись повреждений.

Полный постепенно розовел, но на потряхивания и похлопывания по гладкому темени отозвался нескоро.

***

После этого случая две ночи и два дня провисел опечаленный Осип во мраке вентиляционной шахты. Плавал на сквозняке, размышлял о превратностях своей судьбы. Когда бы чих не напал, как бы он поговорил с образованными людьми! Вошёл бы незаметно, представился бы – так, мол, и так, механизатор я, область наша Оренбургская, к нам тоже каждую осень присылают горемык с дипломами вроде вас, а один военный завод строит у нас свинокомплекс. Он бы так сказал им:

– Мужики! От ваших пятерых учёных у нас на поле толку меньше, чем от одного деревенского. Мужики, – сказал бы он дальше, – вы тут вон какие умные. Приложите умственную силу к нашей технике. Вы мне трактор такой придумайте, чтобы я в нём за две смены не уставал, как в легковушке. Придумайте комбайн, чтобы работал сразу с конвейера и затем две пятилетки не ломался. Машину придумайте, чтобы сама бураки от земли до кузова без рук бы обрабатывала. А когда ту машину придумаете, то вы отдайте чертёж нашему, допустим, шефу-заводу. А он, чем людей от станка гонять на свинокомплекс, пускай наделает тех машин. Глядишь, на другую осень вам и ехать станет некуда, а в грядке вместо профессоров-токарей машина ковыряется. А? Всем ведь выгодно и хорошо, по-хозяйски будет…

Многое бы сказал им Осип, если б разговор пошёл мирно. Но обмишулился. Забыл о своей бесплотной сущности, перепугал мужиков. Умные-то они умные, да только одно-единственное необъяснимое явление  всякий ум обнулить может.

 

следующая глава →

← предыдущая глава