Глава 22. Ошибка схемы

 

 

 

Кончается скверный день, никого не хочется видеть. Поговорить бы с Емельяном про «жизн», но его давно нет в госпитале, борется где-то за спортивную честь округа и пишет короткие письма с длинными грузинскими стихами, кудрявых строчек которых я не понимаю. Работа не идёт. Пробовал читать, но как могли увлечь любовные передряги лейтенанта Генри, когда перед глазами стояла Настя, собирающая на коленях концы узелка…

***

Спать в тот вечер я лёг со странными мыслями. Сказалось, наверное, слишком долгое пребывание в реанимационном отделении, среди страданий и смертей. Я не врач, не подготовлен к этому образованием, хотя бы толстокожестью, привычкой на худой конец.

Нет, наверное, художника, миновавшего тему Страшного суда. Идея эта рано или поздно должна посетить, наверно, каждого. Каждый живущий хоть однажды в своей жизни, но до глубин существа возмутился несправедливой выдумкой природы – смертью. Распадом и исчезновением себя. Люди религиозные веруют в бессмертие души, материалисты уверены в конечности всякого бытия, но те и другие, и все вообразимые третьи протестуют – хоть раз в жизни! – против распыления во вселенной и в вечности своего тела, такого родного, верного, тёплого, столько претерпевшего и проработавшего на земле, давшего столько счастья себе и другим, совершавшего подвиги и подлости, любившего и продолжавшего себя в других телах. Кто-то неистово верит, а кто-то втайне допускает, что однажды чудесным образом, по велению ли труб архангелов или силой разума, но однажды атомы его тела, рассеянные по планете, соберутся в прежнем сочетании – и сделается снова он, совершенно такой, как сейчас. Живой и предполагающий жить вечно.

К сожалению, тогда я был слишком хорошо осведомлён об устройстве мира, чтобы верить в трубы архангелов. Но что касается силы разума, тут мы все недостаточно хорошо осведомлены. И под Вовин басовитый храп, в тёплой темноте палаты, я попробовал сосредоточиться. Сосредоточить себя, значит. Собрать себя в кулак. Всю энергию миллиардов своих нейронов вогнать в тончайший промежуток между сном и реальностью, и глубже. Между ещё бытием и уже отсутствием. Увидеть творящееся со мной в этом огненно-ледяном промежутке. Если это увидеть, если понять, то будет можно обратить поток огня и льда к его истокам. В бесконечности под закрытыми веками разгорались какие-то отсветы, огненные и голубые, и мне становилось светло и жутко, и я напрягался изо всех своих сил, зная, что давно перешёл предел своих сил и теперь могу увеличивать усилие легко и бесконечно и всегда…

***

– Серый, подъем! – тормошил меня Вова. – Глухим не прикидывайся! Вставай, в натуре! Когда работа, не добудишься его…

Первое, что я сообразил, – опять глухая ночь. Вова меня будит, а это всегда означает одно. Я тут с ума сойду, наверно. Кто?

– Кто? – спросил я Вову, одеваясь. – Ожоговый?

– Тебе какая разница. Ты всех бздишь одинаково.

Нет, этого не может быть, думал я, выходя за Вовой в коридор. Не может быть, думал я, подходя к палате Александрóва, где белыми грифами сгрудились над кроватью медсестры и врач. Я посмотрел на пульт. Контроль дыхания работал, стрелка размеренно ходила по шкале – вдох.. выдох… вдох… Это невозможно. Грифы расступились, тело на кровати закутано простыней. Кто в ней? Не имею понятия, только не он. С ним у нас много о чем поговорить. Мой датчик свисал со спинки на проводах, я не хотел его видеть. Мы с Вовой переложили тело на носилки, крякнули, подняли, понесли, что называется, в последний путь. Выходя из палаты, я опять покосился на пульт. Вдох… выдох… Этого не может быть.

***

Время ночи подходило к проклятым четырём часам. Улицы безжизненны, ни людей, ни машин, раздуваются и гаснут жёлтые огни на перекрёстках. Мы втроём в кабине «скорой» – Вова, я посередине и водитель. В это время ночи никому не хочется ехать сзади, где на носилках лежит предмет в простыне, это и днём так себе удовольствие. Водитель парень молодой, горластый, с Вовой они два сапога. Любимые шуточки, когда через город едем в морг, про жмуриков. Наверно, можно понять водителя, – в двадцать два года угодить шофёром на труповозку, тут обрастёшь коростой. Но сейчас я не мог слышать их ржания и дважды затыкал водителя на самом интересном месте анекдота, мертвецки смешного, естественно. Парни перемигивались через меня – нервный, в натуре, интеллигент! На прямом проспекте, пересечённом вдалеке трамвайными путями, водитель прибавил газу так, что ветер в окнах забормотал. Мы мчались к путям, не снижая скорости, водитель нёс околёсицу и сделал вид, что не слышит, когда я предупредил – тише, тряхнёт. Машина бухнулась колёсами в рельсы, прыгнула, шлёпнулась на асфальт и понеслась дальше. Я оглянулся на носилки, водитель тоже оглянулся и крикнул:

– Мужик, зачем раскрылся, яйца продует!

Я рванул водителя за ворот.

– Останови! Укрой его, сволочь!

– А то воспаление лёгких схватит! – хохотал он почти истерически, едва управляясь с рулём.

– Уох-хохо! – бушевал и подпрыгивал Вова. – Воспаление лёгких! Ангина будет у дедули!

В кабине тесно, поэтому я ударил его по скуле локтем, зато изо всей силы. Вова стукнулся о стенку затылком и смолк. От неожиданности водитель так топнул по тормозу, что шины завизжали на весь безмолвный город.

Меня швырнуло на стекло плечом, а Вова с размаху врезался в него лбом, отчего стекло мгновенно стало сетчатым и молочным. «Скорая» встала поперёк дороги. В тесноте кабины я молотил обеими руками, отшибая себе локти и козанки. Первым не выдержал, выскочил из своей двери водитель, а уж за ним, закрывая голову, кое-как выбрался Вова. Я тоже вылез.

– Псих, что ли, в натуре? – простонал окровавленный Вова. Черные потеки бежали со лба ему на глаза.

– Дурной, нас же двое! – крикнул мне водитель. – На кого тянешь? – Я тронулся с места и он отскочил назад, хотя нас разделяла машина.

Я подошёл к задней двери. Ее стекло было опущено.

Старшина Александрóв лежал на носилках строгий, прямой, торжественный. Таким он был на ротных смотрах строевой подготовки. Только сейчас глаза его  затянуло черными веками.

– Иван Николаевич… – еле выговорил я.

Я должен был просить прощения за то, что ничего не сказал ему про свидетеля, и Адмиралу забыл передать. Я должен был просить прощения за свою дурацкую войну с ним в роте. Я должен был просить прощения за то, что есть на свете Вова, и водитель, и капитан Великанов. И за медицину просить прощения, не умеющую вылечить главной болезни – нежелания жить. Но я только выговорил ещё раз:

– Иван Николаевич…

И заплакал. В первый раз за те четыре года, что умер мой отец. Я сел на асфальт возле машины, привалился к ней спиной и дал наконец себе волю.

Не мог я больше этого терпеть. Когда же они умирать перестанут? Я плакал, уткнувшись в колени, и ворочалось в голове, что если когда-нибудь сверхъестественным промыслом вытравятся из жизни подлость, глупость и несправедливость, тогда и смерть перестанет быть человеку нужна, как убежище.

 

 

следующая глава →

← предыдущая глава