5. Исход

 

 

 

На третьей неделе Жаксылыкова стояния снова Таня с Андрюхой наведались в аул.

Женщины ахали и удивлялись Тане, будто бы пленённые искусством, с каким она управлялась с вышивальной иглой, Андрюха бился с ровесниками в ашички.

Спустив весь капитал, он не заплакал, а побежал домой за ашичкой заветной, беспроигрышной, подлитой свинцом. В пути для веселья изображал верблюда. К дому подбежал с надменно вздетой головой; тряся животом и руками, плюясь направо и налево. Плюнул на лошадь и заметил её. Лошадь привязана к штакетнику. Увидев знакомого, переступила – пок, пок. Андрюха сказал «извините», на всякий случай тоже шаркнул ножкой. Лошадь пропустила его во двор.

Андрюха влез на веранду и растянулся на прохладном крашеном полу – дух перевести от бега. В открытое окно услышал, как папа в зальце разговаривает с Чолгар.

– …и не нужно ваших подачек.

– Не говори, пожалуйста, глупостей, здесь быть не может никаких подачек. С Верным не получается, зато вчера пришла от сестры телеграмма, она тебя примет. Пенза тоже хороший город, там ты будешь в безопасности. Пока не устроишься, поживёшь у неё. Софья добрая и мягкая в общении, своей семьи нет. Поедете вместе с Таней.

– Нет. Оставьте меня здесь.

– Но твой отец просил…

– Это я сама решаю. Здесь. В этом доме.

В комнате стало тихо. Несколько раз чиркнула спичка, но слышно, что не зажглась.

– Экономка в доме есть. Да и не для тебя такая работа, милая девочка.

– Не называйте меня девочкой. Я женщина. И я люблю вас.

Спички хрустели, чиркали, падали на пол.

– Велики чудеса твои, Господи… Любите как отца, понимаю, но отец-то у вас тоже есть.

– Не надо так шутить.

– Не буду, простите. Только вы ведь значительно моложе, и я по-отцовски обязан уберечь вас от ошибки. Вы сказали это человеку в годах, у которого двое детей…

– Всего двое. Я рожу вам ещё детей.

– Да старшая-то вам почти ровесница…

– Я пережила больше. Мы не ровесницы. Таня понимает это лучше вас.

Спичка с рёвом зажглась в тишине. Отец выдохнул.

– Что-то странное происходит. Я что, отбиваюсь от вас? Тут такая штука… ведь и я неравнодушен к вам сделался. И это плохо.

– Почему? Разве это Богом не в радость даётся?

– Какая тут радость… Самому себе признаться страшно. Не просто в разных верах, не только в разных порах жизни мы с тобой, – на разных планетах живём. А тут извольте – чувства.

– Для меня это важнее прочего. Я люблю вас. Остальное неважно.

Отец помолчал. Но сказал всё же:

– Черт бы меня побрал, из ума выживаю ли… Да ведь и я того… влюбился, видать. А дети? Служба? Нас с вами выживут отсюда незамедлительно. Куда тогда? В Сибирь? Там такие браки терпят, да и то в мещанском сословии. А я инженер, я путеец, другого не умею, даже торговать!

– Я должна была об этом подумать?

– Ты – нет, да я обязан думать. Постой, я не закончил…

– Простите меня.

Она вышла на веранду, остановилась и присела возле Андрюхи. Посмотрела ему в глаза, подёргала ржаную косицу на затылке, чмокнула в лоб, и губы её были огненными и сухими.

Скрипя половицами, вышел на веранду со сжатыми кулаками отец, но верховая уже разобрала поводья и резко дала шенкелей. Песок за нею взвился серым пеплом.

***

Чолгар уехала ближайшим пассажирским. Только не на Оренбург, не на Пензу за ним, а в сторону Ташкента.

В этот день Миша был пьян с утра, фертом кружил в ожидании поезда, бил ногою в перрон.

– Толцыте, сказано, и отверзится! Ищите и обрящете, и аз воздам! Протопоп Аввакум еле можаху, ах-ах-ах!! – Завидев Андрюху, взвыл по-дурному: – Баринок! Ручку дозвольте напоследки! С поезда сыму!

Андрюха прятался среди людей Жаксылыка, все они были тут. С каменным лицом отец сам стоял у колокола. Миша на косых ногах вихлялся перед ним:

– Мы теперь люди вольныя, вашродь, птицы из лазоревого поднебесья! Куда захочем, туда покатим, так ли не славно ли, а? Толцыте, сказано, а мы своё возьмём, не мытьём, так катаньем, будьте благонадёжны!

Отец не смотрел на него. Мишу несло, кружило, прибивало к старому Жаксылыку.

– Слышь, не сомневайся, старец, – лепетал Миша, хватая его за рукав. – В лучшем виде присмотрим! За нами как за китайской стеной, глаз не спущу с твоей доченьки, хошь твоим Аллахом поклянусь!

Жаксылык морщился, отдирал Мишину руку, бородка его мелко вздрагивала от неслышных и яростных слов.

Пришёл пассажирский. Чолгар поднялась по ступенькам и скрылась в тамбуре, не обернувшись. Следом Миша влез с сундуком своим, и тоже не обернулся. Отец дождался времени по своим часам, ударил в колокол к отправлению и закрыл за собою тяжёлую станционную дверь. Не обернулся, как и уехавшие.

В тот же день ушёл в степь род Жаксылыка.

Жизнь на станции Чолгар снова потекла размеренно, от поезда до поезда.

 

 

 

← предыдущая глава