9. Жертв и разрушений нет

 

Не через три, но километров через пять справа, из заросшего дикой алычой распадка, к шоссе действительно подошёл просёлок. Был он действительно присыпан щебёнкой. На проплешинах глины – свежие следы грузовика.

Петляя между пегими горушками, просёлок неуклонно поднимался в клочья облаков. По щебёнке езда не та, что на асфальте. Передача все время вторая и только изредка, с большой осторожностью, третья. Переключишь не вовремя – скаты пробьют щебёнку, зароются в грунт. Тогда загорай до трактора.

На вертушке сидела Катерина. Отличное, особенное это место, рядом с водителем. В огромное стекло видно полмира, и несёт тебя, качает над дорогой – дух занимается. Стекла давно обсохли, пыль проступила на них серенькой плёнкой. Не спеша пересекла дорогу казахская овчарка, – рослая, корноухая, куцая, укутанная в плотную желтоватую шерсть. Поднявшись по склону, она остановилась, повернула к автобусу медвежью морду.

– Серьёзная какая, – сказала Катерина. – А людей не видно. Откуда здесь собака?

– Чабанская. Они самостоятельные. Овец загнала в кошару, рабочий день кончился, идёт к кому-то в гости.

– Хорошие люди собаки, – сказала Катерина. – В детстве и у меня была – близкий друг, Валет. Мы с Валетом лазили по крышам. Никто не верит.

– Расскажи – поверю. Только не выкай.

Юра не сводил с дороги взгляда. Руки чуткими толчками подкручивали руль.

***

Фёдор таки добрался до сумочек Ираиды Андреевны. И такой теперь аромат от него веял, такое доносилось чмоканье, что отставной майор Притулло, сидевший в следующем ряду, не выдержал и потрогал плечо Ираиды Андреевны.

– Гражданочка… в смысле, отчества не знаю…

– Вы ко мне, офицер? – обернулась она.

– К вашим излишкам… не могли бы уступить небольшое число продуктов питания… в смысле, продать?

Майор алел. Жизнь его сложилась так, что просить не научился. Командовать – пожалуйста. Подчиняться – всегда готов по субординации. Получать положенное по довольствию – армейская рутина. И в отставке он всегда получал, не прося, что положено по пенсионным документам. Сейчас же он затруднялся ещё на стадии подбора подходящих слов. Ираида Андреевна это поняла тотчас.

– Ох, глупая я! Вы же все у меня голодные, а я тут одного кормлю! Фёдор, голубчик, помогайте накрывать стол. Ножик у вас есть?

Ха, есть ли у Фёдора нож! Много чего не имелось у Фёдора, а складничек при нём всегда. Как жить без ножа? А чего отштопорить внезапно, банку килек взрезать, рыбочку под пиво распороть – пальцем прикажете?

– Открывайте консервы, Фёдор, – руководила Ираида Андреевна, – потом напашите колбаски. Тут у нас копчёная севрюжка, тут сырки московские, кто любит, паштетик гэдээровский… Боже мой, а хлеб! Хлеба-то и нет! Военный, вы тоже без хлеба?

– Солдатом всегда горбушку в кармане имел, – проглотил слюну майор. – Потом отвык. Зря, оказывается. Николай Ильич меня, с вашего позволения.

– А я Ираида Андреевна. Но как же с хлебом?

– За нас не страдай, Ириша, – успокаивал Фёдор. – И без умолотим за милую душу. Ты другое скажи – первый раз вижу колбасу, чтобы на ней написано, как в газете. Все не по-нашему. Что за нация у колбасы, а то я без очков?

– Финская, Фёдор, настоящая финская. Называется – салями.

– Ёш твою медь, откуда колбасу везут. Финская! На, военный, кусочек, если зубы свои. Жёсткая. И крышечку держи – от простуды.

– Погодите! – сказал майор. – Кажется, про нас говорят.

По радио женский голос, сдавленный динамиком, сообщал:

– …произошло землетрясение силой в эпицентре около восьми баллов по шкале Рихтера. По данным сейсмической службы эпицентр землетрясения находится в горах, в двухстах километрах северо-восточнее… крхх…

– Девушка, не трогайте приёмник! – шикнул майор, и Катерина отдёрнула руку.

– …на горных дорогах произошли обвалы, в ряде мест угроза схода селевых потоков. Жертв и разрушений в населённых пунктах нет. Для ликвидации последствий землетрясения образована комиссия.

– Сегодня энергетики страны… – торжественно сказал баритон, а дальше забубнил в четверть голоса, урезанный Катериной.

– Восемь баллов, – сказал майор. – Что ж, неплохо.

И с большим удовлетворением вернулся к паштету, который выкапывал из баночки посредством сложенного вдоль карманного календарика. Фёдор, напротив, жевать перестал.

– В каком смысле неплохо?

– В том, что ещё не двенадцать. Четыре балла впереди.

– Ах, ради бога, не надо про баллы, – взволнованно сказала Ираида Андреевна. – И так сердце ноет – знать бы, что дома делается.

– А что там может делаться, ничего не делается, – майор испытующе заглядывал в баночку. – Официально сказано – жертв и разрушений нет.

***

Дорога поднималась по косогору. Наплывала темнота, так что скоро Юре пришлось включать фары. Сразу мрамором заиграл, заискрился влажный щебень, в колеях заколыхались чернильные тени. Дорога, простроченная следом грузовика, то проваливалась в темноту, то взвивалась ослепительным столбом перед глазами.

Автобус шёл медленно, ровно, ни разу пока не буксовал. Небо все ещё серело, черной трещиной на нем ветвилось придорожное дерево. Нижние ветви его горели перекалом в дальнем свете фар и тянулись к стеклу, раскачиваясь в неслышном ветре.

Катя уж и не помнила, когда удавалось посидеть вот так спокойно, никуда не опаздывая. Вертушка чудо как удобна – чувствуешь спиной подрагивание громадной машины, ноги покойно вытянуты, руки обмякли на подлокотниках. Давно не доводилось так расслабиться.

Вечер в горах.

Как выбираться отсюда – не её забота. Она ничем не поможет грузному молчаливому человеку за рулём. Это его работа. Ей остаётся сидеть, смотреть на вечер в горах и представлять, что делают сейчас домашние далеко внизу, в городе, куда она сегодня точно не попадёт. Как бунтуют близнецы, не желают ложиться без мамы. Как бабушка берёт их хитростью и уговорами, обещает почитать на ночь книжку про Карлсона. Как это действует. Дома все в порядке, дома бабушка.

Вечер в горах.

Скоро близнецы уснут. Бабушка примет нитроглицерин и сядет у телефона. Как только вернёмся в Таврай, позвонить ей немедленно. Если работает связь.

Фёдор за спиной прочистил горло, зашептал:

– Юра, народ не гулямши который час! Некоторым до греха недолго.

***

Народ рассыпался по косогору и исчез из виду. Фёдор, выходя последним, крутанул приёмник на полную громкость, чтобы не было скучно на лоне природы.

А была уже полная ночь. В ней, синеватой и влажной, глыбой сливочного света лучил­ся автобус, гремел Баховой фугой ре минор в лихом баянном исполнении, источал жар и едкий выхлоп. Автобус был ковчегом спасения в этой враждебной ночи без фонарей и асфальта.

Горожане понятия не имели, что во мраке вокруг скрываются обжитые колхозные угодья. Что просёлок этот – лишь один из опутавших горы хозяйственных путей, по которым зимой подвозят на фермы сено, летом кочуют пчелиные города на прицепах, а с весны до осени мотаются косилки и пресс-подборщики. Да если бы и знали, окрестности не стали бы для них приветливее. Несколько часов назад вся эта мирная природа не уничтожила их только по случайности. И неизвестно, что готовила впереди.

Надёжнее автобуса не было для них сейчас ничего.

***

Едут снова.

– Ты не устал, Юра? – спросила Катерина. В плывущем свете, отражаемом дорогой, раз­личила улыбку под усами. – Может, передохнуть?

– Ты подменишь? – опять шевельнулась улыбка, и Катерина отвела глаза. Ей нравилась эта кривоватая ухмылочка в усы. Юра спросил:

– Часто в Таврае бываешь?

– Первый раз. Подружка пригласила на свадьбу – вместе учимся.

– Ты же говорила – медсестра.

– Ну да. И учусь в медицинском.

– На вечернем?

– На первых курсах можно на вечер­нем.

– Молодец. Не трудно?

– А что в жизни легко? – пожала плечами Катерина.

– Муж хоть помогает?

– Нет мужа.

– Разошлись?

– Погиб, – сказала Катерина. Юра покосился сверху, помолчал.

– Извини. Давно?

– Третий год – это давно?

– Смотря, как жили. Не шофер был?

– Нет, – сказала Катерина. – Не шофер.

– Военный?

– Учитель физики на полутора ставках, – сказала Катерина. – Ещё вел два кружка, писал диссертацию и ставил школьные спектакли.

– Чего бы не жить, – пожал плечами Юра. – Под машину, что ли, попал?

– В этом роде. Неделю грипповал на ногах. Случилась городская олимпиада по физике и премь­ера в школе, все сразу. Еще и в маске ходил, с температурой тридцать девять и семь. Называл её намордником, но носил, чтобы учеников не заразить. Перешло в воспаление лёгких. Две недели, и всё…

Она провела рукой перед глазами, будто смахивая паутину. Юра молчал, не отрывая глаз от поворотов, работая плечами и локтями.

– Детей оставил? – сказал он нако­нец.

– Двое у нас. Близнецы.

– А ты счастливая.

– Ещё чего…

– Не у каждой муж настоящий мужик. Близнецы опять же. Парни?

– Мальчики, – кивнула Катерина.

– Многие тебе при живых мужьях позавидуют.

– И ваша… твоя жена позавидует?

– Маргарита-то? – задумался Юра. – Вряд ли. Характер не тот.

Вспомнив, посмотрел на часы. Если вылет не задержали, то Маргарита с Русланчиком в воздухе уже, где-нибудь над Кавказом.

Из темноты выплыла развилка дорог. След грузовика сворачивал вправо, и Юра повернул туда же.

Скоро на­чался спуск, столь же долгий и извилистый, каким был подъём на плато.

следующая глава →

← предыдущая глава