9. Розариум

 

 

 

Только дел как будто лишь прибавлялось. На одну трансмиссию потратили остаток зимы. В марте запустили гидравлику, перебрали рулевое управление и тормоза.

Ефим Трофимович работал все медленнее, ибо силы оставляли его. Да только Осип торопил, ибо видел, как мало времени осталось дяде Ефиму воздействовать руками на предметы. Сам-то он понимал уже, что жизнь состоит лишь из двух механизмов – память (она у него действовала, как ни в чём ни бывало) и возможность перемещать предметы (а этого его лишила зачем-то некая сила). Других определяющих устройств земная жизнь не имеет, это Осип знал уже твёрдо.

***

В последнюю субботу марта Осип сказал:

– Вроде порядок. На слесаря-моториста пятый разряд потянешь, дядя Ефим. Молодец.

Ефим Трофимович покраснел от удовольствия – Осип комплиментами не баловал. Трактор бодро стоял на надутых колёсах и тоже выглядел очень довольным.

– Теперь как бы всё, – чесал в затылке Осип, – Остался, значит, плуг.

Ефим Трофимович взялся за сердце.

– Осип, зачем вам плуг? Вы же собирались цеплять, возить…

– Так весна ж на носу! Летом пускай цепляют, чего захотят, а в эту пору он настоящую работу должен работать. Для какого рожна мы чинились? И землицу я присмотрел уже на заднем дворе – соток тридцать всего, железы всякие валяются, да нам теперь что! Трактором тот лом растащим, а делянку запашем!

– Осип, от ваших идей у меня голова гудит. Никогда так не гудела. Объясните, для чего пахать землю в городе? На территории режимного предприятия?

– Чудной ты, ей-богу, дядь Ефим. С другими, так самый умный. А меня как спросишь, бывает, хоть падай. Для чего пашут? Засеем землю, заборонуем, оно и вырастет.

– Что оно?

– Да что посеем, то и вырастет! Ты зубы не заговаривай, со мной не проходит. Плужок закажи давай в мастерской. Тебе что хочешь сделают.

Деваться некуда, пришлось Ефиму Трофимовичу оформлять заказ.

Ну, отковали в механическом цеху плужок. Посмеивались мастера над учёной блажью, но постарались. Плуг – изделие особое. Руки сами не позволяют портачить. Сверх технического задания покрасили изделие в два цвета, сами доставили в гараж, сами на трактор навесили.

В тот вечер все трое изготовителей пришли домой – ни в одном глазу. Столь необычным образом отметили они небывалый заказ.

***

Ну и весна в том году не заставила ждать. В первых числах апреля снег раскис и потёк, на голых липах дрались воробьи, а кое-где на солнышке земля даже парила.

Осип шнырял повсюду, вынюхивал и высматривал, а вечерами, въезжая от волнения в стол, рапортовал:

– Металлолом собирают! Кампания у них! Пиши бумагу, дядь Ефим, пускай и с нашей делянки чугуны сволокут, нам легче будет. И посевной материал я нашёл – в столовку завезли мешок овса необрушенного. Ну, снабженцы у вас! Я ему – это только лошадям годится! А он – знаю! Ячневую крупу выписывал, ложную поставку спишем!

– С кем вы разговаривали? Мы же условились – никого не пугать.

– Напугаешь такого! Сам без мыла в любую щёлку лезет! Я ему – отдай овёс, он – будет уничтожено по акту!

Ефим Трофимович снова брался за сердце.

– Вам-то зачем овёс?

– Опять зачем… – досадовал Осип. – Вырастет же! Мешок посеем, семь соберём. Когда не восемь.

– Зачем нам восемь мешков овса, если один и тот идёт на списание? – Ефим Трофимович видел, что нахрапистый дух вьет из него верёвки, но поделать ничего не мог. Препирался из привычки к ясности в постановке любой задачи.

– В совхоз сдадите! Взамен молоко получите, в столовки ваши! Свежее лучше, чем из пакетов!

– Овёс… Я понимаю, если бы предложили двор озеленить или, скажем…

– А кто мешает? Надо – озеленяй, хоть розы высаживай. Все одно вспахать землю надо сперва, пусть подышит! В следующую субботу в самый раз будет, дядя Ефим, уж я знаю.

***

И настала суббота.

Ефим Трофимович хотел переодеться в спецовку, как всегда, но Осип предостерёг – в его отечестве на первую пахоту выезжают в чистом. Потому остался академик в тот знаменательный день при обычном костюме, при галстуке.

Движок запустился не сразу, пришлось покопаться. В распахнутых воротах гаража играло солнышко. В небе сияли пухлые апрельские облачка.

Осип, впервые за всё пребывание здесь, снял несгибаемый плащ. Поставил его в угол бокса. Оставшись тоже в костюме, к шурину в гости надетом, он первым полез в кабину. Следом поднялся Ефим Трофимович.

– Трогай, – сказал торжественно Осип. – На выезд врубай четвертую.

С долгим скрежетом включилась передача. Трактор дёрнулся, взревел дымным выхлопом и выкатился во двор.

Для практики несколько раз объехали клумбу, подёрнутую нежно-зелёной щетинкой. И покатили меж складами на зады, на Осипом облюбованный клочок двора.

– Стоп здесь, дядь Ефим! Нейтралку! – командовал счастливый Осип. – Запоминай – отсюдова идём по левой бровке вон до того столба. Там развернёшь и тем же направлением назад, переднее левое держишь в борозде, понял? Ну, с Богом.

Плуг опустился и “Беларусь” с прилежным стрёкотом поползла, оставляя на клёклом пустыре полосу перевёрнутой, шоколадной земли. В изломах комьев извивались сизые черви. Незамедлительно явилась в борозде пара озабоченных грачей.

Ефим Трофимович держал баранку твёрдо, правил на столб, как велено. Через плуг, через напряжённое тело трактора лилась в его руки томная дрожь земли, взрезаемой лемехом, и солнце ломилось в стекло, и он улыбался и жмурился.

Осип меж тем тоже всяко прилаживался к рулю, болтал ногами за бортом, но не получалось ухватиться за любимую работу. Рассердясь на нелепое существование, плюнул он на приличие, да и уселся на сиденье. Непосредственно в дорогого Ефима своего Трофимовича уселся. А тот хоть и заметил это, неприятного не ощутил. Лёгкий жар его согрел, да прибавилось в нем ещё одно, крестьянское прошлое, да увереннее потянула борозду  “Беларусь”.

Пахота ширилась. Убывал на глазах убитый колёсами, замасленный хоздвор, а живая почва всё новым и новым комом своим щурилась на давно не виданное солнце. Подставляла грудь грачам, давала им обильный корм, вбирала воздух каждой трещинкой и изломом, парила и томилась жаждой принять в себя семена.

На последнем прогоне, когда на месте хоздвора разлилось уже мягко вспушённое, духовитое поле, на самом последнем прогоне лемех зацепил в глубине бетонную глыбу, оставшуюся со времён строительства режимного предприятия. Трактор в судороге провернул громадные колеса и заглох. Выжимая в последний миг сцепление, Ефим Трофимович, очевидно, перегрузил сработанное сердце. Не почувствовав особой боли, просто ткнулся лицом в баранку и руки уронил – заметно огрубевшие за зиму, в черных промасленных трещинках, с потрескавшимися ногтями.

– Это ничего, – бормотал Осип, высвобождаясь из него. – Зато какое дело сделали – не чудо разве? Ты да я, да мы с тобой, дядь Ефим, мужики рукастые. Соображаем хорошо, вещи из дому не пропиваем – нигде не пропадём, а тем более там…

***

Благо что охрана наткнулась на тело после обеда. По приказу директора чрезвычайная группа неболтливых людей трудилась весь остаток субботы, всё воскресенье, и трудилась не зря.

К началу рабочей недели ничто не напоминало о странной выходке покойного академика. Останки трактора лежали грудой на свалке Вторчермета, где им давно положено быть. Хоздвор лоснился свежим асфальтом, а серые ящики с оборудованием припечатывали тот асфальт надёжной тяжестью.

В среду предприятие отметило заслуги Ефима Трофимовича гражданской панихидой. В почётном карауле переминалось руководство, шептался учёный совет. Полдня шли колонной сотрудники через установленный венками конференц-зал – очень уж огромен был Всесоюзный НИИ п/я номер такой-то.

Все время шествия жались в углу зала безутешные аспиранты Ефима Трофимовича, – их ждали мытарства и отсрочки защиты, их мучили угрызения совести из-за подтруниваний над стариком. Двое особенно терзались глупой выходкой. Ещё в начале зимы надругались они над машиной, которая была необъяснимо дорога их шефу. Повынимали из неё системные блоки, а панель с мигающими лампочками и зверски гудящий трансформер оставили. Блоки понадобились для новой машины. Шефу же тогда лишь бы гудело, – и теперь им было стыдно перед его жёлтым профилем, еле видным среди цветов от скорбящей научной общественности.

***

Ещё о цветах. С тех пор в начале каждого лета сквозь асфальт хоздвора пробиваются напористые ростки. Если их забывают или не успевают срезать, на худой конец затоптать, ростки неимоверно быстро разветвляются цветущими кустами роз – кремовых, алых и бело-сиреневых, равно прекрасных и неуместных в режимной среде.

А в гараже, в углу заброшенного бокса, так и сутулится невыносимый оранжевый плащ. Забрать его может только хозяин, да нет здесь у него больше дел.

 

 

← предыдущая глава